К полудню солнце встает над пиршественно синей скатертью неба, синей от слезных…
К полудню солнце встает над пиршественно синей скатертью неба, синей от слезных приветствий, приветствий с одного конца стола к другому, конца, где одна сосна остра, как позвонки, а другая остра, как ребра.
Обглоданные, умащенные жирными пятнами теней, слоятся травинки под сухими руками исхудавшего в городе мальчика.
Когда глаза его слишком липнут, изголодавшиеся, к внешнему яству явственного мира, он вытирает взгляд досуха о страницы тяжелого тома «Эфиопики», старается читать, но читать не вдумчиво. Если он задумается, то наверняка догадается, что ему все-таки не суждено стать мореплавателем, не суждено стать героем, не суждено стать даже Гелиодором.
Но вот он уже ползет от скуки, от страсти к своей скуке,—как собака на шумном праздненстве ползет между ногами чужих хозяев в поисках куска повкуснее,—к корням усевшихся от старости деревьев.
Тонкий сон как серебряная вилочка, как иголка для сшивания слюны в сладкое чувство жажды накалывает его на собственные следы, и он ложится сраженный в кружевах изумрудных салфеток, в рукавах уронивших пьяную голову елей.
—Ешь!—говорит она, его бабушка, склонившись над ним с тучной радостью нагнавшего к пенсии достатка.—Кушай, Митюнюшка, родненький, мамка-то совсем, поди, не кормит?— Мелко дрожат лепестки хохломы за ее седыми волосами. —Вот тебе котлетка, вот тебе конфетка…
Как не успевший к тризне покойник вскакивает в пороге дед. Треники его протерты, наколки с якорями расплылись одним большим синяком, будто нарисованные на потных подушечках пальцев смородиновым вареньем. Он сушит сухари, чтобы припомнить свои прежние странствия, он кормит ими Митьку, и Митька становится такой же: тоже начинает от страсти к скуке читать дикие длинные книги, чтобы не думать.
—Воду натаскал. Пей воду.
Бабушка угасает, меркнет. Остаются только ее морщины, почему-то они каркают перед тем, как пропасть, как и все остальное.
—Пей воду.
Собакой просыпается мальчик после пира, и все кругом уже не существует. Только дождь идет, идет куда-то без поклажи и без цели.
Тревожное ожидание приключения проснется в сердце мальчика, когда на полпути к дому, он поймёт, что забыл раскрытую мудрую книгу посреди леса. Когда он в угрызениях совести вернется—книга лопнет оттого, что напилась воды, оттого, что нет в ней больше жажды.