бывает притворишься ребенком измазанным акварелью, (какжгучим перцем. как ветер нанес на тебя столько слезоточивых

бывает притворишься ребенком измазанным акварелью, (как

жгучим перцем. как ветер нанес на тебя столько слезоточивых

запахов с черных лавровых листьев, с мельничек специй, крутивших как ты

головую туда-сюда на уроке чистописания ало-рыбного дна рубина?).

притворишься и выбежишь в этот рот раскрытый от красоты

освещенного мира, спотыкаясь о бели зубов и пробелы от них

молочных, пахнущих мелом, шкуркой картофельной, жвачкой

и ниточкой крестика, (она была солона, ночами ты ей занимался, как небо

и рыбо, и ало зарей).

мысли деля с Соломоном — портрет его в медальоне окна у тебя на груди трепещет —

побойся сказать его слово, — рубиновым красил светом глаза незнакомцев, им

говорил приветы, многие леты, — увы летние дни сочтены, (вот мама тебе нагревает с утра

колготки красного цвета, цвета зрачков Мороза на фото в семейном альбоме).

садись на колени свои после уроков, — учить тебя больше никто сумеет, жизни закончились правила, —

молись образу мысли и мысле-образам из серединки роз, которые папа — маме, которых

Мороз на окно нанес заскорузлой чб рукою, (фото-портет в медальоне размыт и разбито окно. свистит).

у тебя на руках отдыхает последняя заповедь — соло-и-моно, не сможешь ты быть единицей, —

сможешь быть только птицей, подобием, (вечно спрашивающего у хлеба), голубя, сможешь быть

рубиново-глазым, но глазы и рыбы, и алы, и в небе-воде-венце места тяжести твоей мало, и

камня на камне в конце-концов дитя от башни твоей не оставит рукой размыв и разбив кубы и квадраты.