папе

Ходишь в операционную,

как в аквариум,

где вены-рыбы светятся голубым,

а сердце — не орган, а спелый гранат,

который надо зашить,

чтоб не сыпался сахар души.

Может сложнее.

В детстве казалось,

что свет там, как в храме,

в лесу в заповедную ночь, и ты

копаешься там в темноте, ищешь

цветущий папоротник или хотя бы

душу, если ее вообще можно

хоть где-то найти.

По Фудзияме идет твоя тень,

она выше тебя и длиннее,

зонтик в руках у нее сложен

как пластики крыльев, тех

самолетов, которые ты собирал.

У тебя на руках они

почти что летали.

В песнях, которые я включаю,

когда мы с тобой на машине,

есть много того, чего я тебе

не расскажу, но оба мы знаем

о чем не допела Земфира, и о чем

ты молчишь если я с тобой тоже молчу.

Иногда есть балкон, с которого можно на спор

не разбиваться насмерть,

если вовремя склеить

себе боевой самолет

и челюсть потом.

Ты возил семью как дрова,

так говорила мама, но мне

нравилось прыгать по кочкам.

Машина гудела, как старая

чешская улица в дождь.

Может быть, в этом и есть весь смысл,

торопиться всю жизнь,

если ты эту жизнь

везешь.

Ты читал мне про дровосека,

и с ним уходил на дежурство,

искать ему сердце

и пить коктейль нескафе.

Ты возвращался. Я говорила про фильмы,

где герои теряли сердца

и находили их после,

и ты говорил — это сказки.

Я знаю —ты

веришь в них

больше

чем я.

Пусть японский городовой

встретит тебя на тропе,

поклонится облакам,

которые ты прошёл, и

не наступит.

Ведь по законам стрелок,

даже стрелок в земфириной Польше,

львиная доля толще,

львиная доля больше

любой из жизней

обычной кошки.

на 51й